Турбулентность Ники Турбиной

Этой девочкой я болела. Давно и безнадёжно. Ещё с моего десятилетнего возраста, когда на классном часе в школе (помните такой?) наша классная руководительница прочитала вслух перед всеми стихи Ники Турбиной: хрупкие, как возраст написавшего их человека, и пронзительные, как божественная бесконечность неба над головой, которую только поэты и могут поймать в сачок своего слова... Я тогда страшно мучилась от сознания, что мне уже десять, а я ничего не успела по сравнению с Никой! Может, именно это первое глубокое переживание и пробудило во мне потребность писать - ведь первые свои стихи я написала тогда же, в десятилетнем возрасте. 

Но время шло. Мы взрослели и искали свои пути, вместе со страной переживали все стадии распада, потеряв уверенность в своем будущем и включившись в борьбу за выживание. Но то, что Ника не выжила, что её жизнь оборвалась в 2002 году, для меня стало настоящим шоком спустя много лет после её смерти. Почему-то эта информация прошла мимо меня в своё время. Но вот однажды просто вспомнилось её миловидное лицо и проснулось желание отыскать её стихи, чтобы снова испытать ощущение чуда, которое она вызывала у всех нас, тогда ещё советских читателей. Я зашла в интернет в поисках информации о Нике. Краткие и скупые строки о  том, что Ника Турбина выпала из окна, и о предыдущей попытке самоубийства -  вот та немногая информация, которая была растиражирована в сети на тот момент. Было очевидно, что за ней скрывалась бездна страдания человеческой души, которая явно не вмещалась в прокрустово ложе предлагаемого представления о Нике. То, что биографической книги о Нике Турбиной на тот момент не было, было удивительно не менее чем то, что Ника вообще когда-то была среди нас! 

И вдруг - как ответ на мой посыл туда, в пространство вселенной, - заметка о вышедшей в издательстве АСТ книге Александра Ратнера "Тайны жизни Ники Турбиной". Всё-таки не забыта Ника... 

С жадностью упустившего часть чего-то важного в своей жизни я погрузилась в чтение  экскурса в биографию Ники Турбиной, как только книга Александра Ратнера оказалась у меня в руках. Не меньший шок при этом испытала я и от откровения, что порядка десяти лет эту книгу не издавали по принципу: "Кому это сейчас нужно?"

Да вы с ума сошли, издатели! Это же бомба! Золотое дно для издательства! Ника Турбина - не просто кумир ушедшей эпохи. Она - символ всего потерянного и нереализованного в нас! И книга об её судьбе - горькое утешение тем нам прежним, кто осознает, что в нас этого таланта и обострённого нерва поэта определенно оказалось меньше. Потому что мы не сгорели. Потому что пережили возраст Ники Турбиной и Курта Кобейна,  Дженис Джоплин и Джима Моррисона. Потому, что существуем и  изнашиваем то немногое, что по насыщенности жизни на один квадратный сантиметр тела не мучает, а лишь подстёгивает доживать. А эта девочка... Что было в ней такого, что делало её стихи необыкновенно пронзительными и взрослыми, а саму её навсегда оставило с душой ребёнка?

 

Благослови меня, строка, 

Благослови мечом и раной,

Я упаду, но тут же встану.

Благослови меня, строка.

 

Ещё в десять лет, привезя «Золотого льва» с Венецианского биеннале, она первым делом решила проверить, действительно ли он золотой. И отбила ему голову, стукнув о пол... Увы, глиняная голова откололась. Это было первым крупным  столкновением с фальшью взрослой жизни. А вся последующая взрослая жизнь  уже откалывала по кусочку от неё самой - от Ники, от золотого самородка. И всё отколотое журналистами преподносилось зачастую если уж не как гипс, то как прах, как никчемность всех тех, кто посмел в своё время бросить вызов той самой системе, где все были равны, тем самым унизив саму идею равенства.  Ах, Ника, спаси и сохрани тех, кто не знает золотой середины в жидком состоянии расплавленного драгоценного металла...

Наверное, именно это чувствовала и понимала бабушка Ники, Карпова Людмила Владимировна, когда молилась, чтобы Никуша перестала писать стихи. 

Кому же захочется пережить любимую внучку? И всё-таки ей довелось пережить. Так же, как и собственную дочь, маму Ники, Майю Никаноркина, умершую в 57 лет.

Александр Ратнер уже потом, совместно с бабушкой Ники, шаг за шагом пытался восстановить картину жизни Ники Турбиной, составляя посмертную книгу "Чтобы не забыть..." из обрывков дневников, записей, стихов. Того немного, что взрослая Ника не сожгла. Хотя, разве она успела стать взрослой? В свои 27 лет она так и не перешла в следующий этап жизни.

Сидела, свесив ноги на улицу из окна. Зима. Скользкий подоконник. Развернувшись, чтоб забросить ноги назад, Ника сорвалась. Ещё какие-то мгновения держалась за подоконник, крича о помощи. Нет, Ника не хотела умирать! Не сейчас! Это даже не было игрой, как тогда, по сценарию фильма "Это было у моря".

Да, первый раз она выбросилась из окна в 19 лет. Но осталась живой. Жизнь никогда уже не была прежней с одним раздробленным позвонком. И возможно, вся последующая жизнь была бы мучительным преодолением этой боли, которая, тем не менее, не заглушала боли душевной. Но эта травма ещё и лишила её шанса одуматься, став однажды матерью. Это бы вытянуло Нику из болота безнадёжности и ненужности, пустой растраты себя, алкоголизма. 

Второе и третье дыхание, когда уходит первое, даёт рождение ребенка. Так запрограммирован женский организм. Будущие мамы вырвут победу у жизненных испытаний - малыша надо кормить! Как и родившие, показывая удивительную жизнеспособность на самой сложной гонке. Но Ника... Её гонка была гонкой саморазрушения.

 

Будь проклят день,

Неприрождённые

                    убийцы,

Зачатые в преддверье

                    снов.

Когда ушную раковину

                    слов

Лишили голоса,

Распяли душу.

Всë потеряли,

Не успев

          Дослушать.

 

Опуская все детали недолгой взрослой жизни Ники, я всё пыталась найти ответ, как получилось, что именно ей суждено было стать Икаром пост-советского периода? Почему та, которую сейчас бы назвали ребёнком-индиго, получившим счастливый билет в большую литературу, не смогла выстоять среди бесконечных кризисов взрослой жизни благодаря своему творческому стержню? И есть ли в этом запрограммированная обреченность таланта на страдания или Ника Турбина – всего лишь очередной частный случай, которым тешат себя те, кто оказался сильнее, изворотливее и удачливее, выйдя из страшных девяностых «победителями жизни»?

Читая в книге воспоминания людей, близко знавших Нику Турбину, приходишь к грустному пониманию, что Ника просто не выросла. Она осталась хрупким и неприспособленным, брошенным ребёнком. Брошенным всеми. И прежде всего - самой собой.

Подросшая Ника боялась одиночества, и вне его неумело растрачивала  бесценный дар жизни и свою суть женщины. Как построить семью, как стать целостной и сильной, и найти того единственного, который стал бы недостающей половинкой в стремлении создать целое - Ника не знала (ведь это идёт из семьи). И цеплялась за любого. Быть нужной, когда востребованность её поэтического таланта прошла - вот то, что пыталась найти на этапе взросления Ника. 

Найти себя, своё место в социуме и перейти в следующую стадию взросления, Ника не успела. Многие поступки самых близких её людей определили тот роковой надлом в душе девочки-поэта, ту психотравму, которая, видимо, и объясняет собственное отношение Ники к себе в дальнейшем и последующее бегство от реальности в алкоголизм с человеком, который, как и она, не умел строить отношения…

Потеря  же самой главной жизненной опоры и точки самоидентификации в лице собственной матери оказалась для Ники равносильной тому, чтобы больше никогда не найти пристани кораблю, где можно пополнить запасы жизненных сил и подлатать рваные паруса.

Оскар Уайльд писал: "Дети начинают с любви к родителям. Взрослея, они начинают их судить. Иногда они их прощают».

Ника, возможно, простила бы свою мать. Если бы сама прошла через этапы материнства. И обрела бы утраченный рай взаимопонимания с близкими... Но этого не случилось.  Она стала лишь матерью-одиночкой своих стихов. 

Но ведь и творчеством можно жить! Пережив кризис, повзрослев от сердечной муки, смирившись с потерей...

Сколько талантливых женщин с такой судьбой знает литература! Чуть-чуть дотянуть, перетерпеть, сбрасывая избыток боли в стихи и переводя это в рост личности и мастерство владения словом... Это и есть взросление поэта. Не успела. Не доросла до ответственного и сознательного терпения. Слишком много всего - славы, признания, оглушительного внимания - в детстве - пришло само и сразу. Жар-птица далась в руки, обжигая сердце, уже восьмилетнему ребёнку. А потом жар, подогревающий её творческое тщеславие, погас.

 

«Я не хочу расти», - когда-то написала Ника.

Это было как «я не хочу терять себя». Она знала, что её ждёт. Чем дальше от начала, тем ближе к концу...

Можно ли было перезаписать программу самоуничтожения?

 

Я – полынь-трава,

Горечь на губах,

Горечь на словах,

Я – полынь-трава.

 

И над степью стон

Ветром оглушён.

Тонок стебелек –

Переломлен он.

 

Болью рождена,

Горькая слеза

В землю упадёт…

Я полынь-трава.

 

Творческие люди и выживают только благодаря тому, что продолжают творить. Ника выросла как девочка, но не росли её стихи. То, что раньше восхищало в её поэзии в силу раннего возраста написавшего пусть зачастую  не совершенные, но всё-таки эмоционально сильные строки, уже теряло свой флёр, чистоту, невинность души в корявых строчках выросшего дарования. Беда была и в том, что по многочисленным свидетельствам, упоминаемым в книге, Ника была катастрофически неграмотна. Она не только не знала элементарной грамматики и орфографии, но и привыкла не дописывать, теряла буквы, её почерк крайне сложно было разобрать, что помешало ей позже сдавать письменные работы в институте и привело к тому, что она забросила учебу уже после первого семестра. Не умение работать над собой, вплоть до отсутствия элементарной самодисциплины, формировалось в ней очень долго и на продолжении многих лет. В школе она не тянула программу, но её переводили из класса в класс по принципу "таланту нужно помочь". И это было палкой о двух концах. С одной стороны, ей помогали, с другой стороны, не учили соотносить свою самооценку реально с тем, что она умеет и что не умеет. И не учили работать над собой, соотнося каждый поступок с неизбежностью  последствия. Она была лишена этого базового навыка выживания. По свидетельству отдельных преподавателей, Ника могла учиться только тогда, когда ей было интересно, когда эмоционально это её захватывало. Всё складывалось так, что учеба становилась настоящей пыткой для Ники. 

Это во многом объясняет то, почему в дальнейшем, измучившись с нею, многие творческие люди, первоначально готовые помогать, с облегчением отпускали её из своей жизни на произвол судьбы, - ну невыносимо это было! 

Таким образом, Ника оказалась в том периоде времени, о котором сама же себе и предсказала в стихах. Она не хотела взрослеть. Ей не хотелось, чтобы жизнь пролетала так быстро - ибо там, за порогом детства, предстояло отказаться от того, что составляло основу её личности. 

 

Жизнь моя - черновик, 

На котором все буквы - созвездия...

Сочтены наперёд все ненастные дни. 

Жизнь моя - черновик.

Все удачи мои, невезения

Остаются на нём

Как надорванный выстрелом крик.

 

Смогла бы я помочь Нике? И смог бы помочь Нике Турбиной Александр Ратнер, задававший себе тот же вопрос? Или любой из её читателей и почитателей чуда, ушедшего от нас навсегда?

Я думала, что давно повзрослела и  научилась отпускать то, что не в силах изменить.

Но именно здесь, на последней странице книги «Тайны жизни Ники Турбиной», снова возникло чувство, что нет ничего безжалостнее и больнее законов взросления…